20 августа 2025
508
Взрослым часто трудно с игрой. Речь не о настолках, PlayStation или корпоративных квестах, а об игре как о состоянии – занятии без очевидной пользы и цели, просто потому что хочется. Всё должно быть «зачем-то», обязано окупаться и монетизироваться. Даже ничегонеделание превратили в регламентированную практику медитации. На этом фоне спонтанная игра выглядит сбоем в системе – чем-то подозрительным, несерьёзным и «неприлично» бессмысленным.
Но вот парадокс: именно там, где нет задачи, вдруг появляется жизнь. В моменты, когда вы перестаёте быть правильными и эффективными, вы становитесь собой. Подобно малышу, который радостно стучит ложкой не потому, что голоден, а потому, что «бдыщ».
Когда вокруг достаточно безопасности, у человека появляется возможность играть спонтанно, оставаясь в контакте с реальностью. Взрослые боятся игры, потому что в ней нет привычных опор. Неясно, к чему всё приведёт. Но именно неопределённость игры и делает её целительной.
Психотерапевты разных школ давно заметили: исцеление происходит там, где возвращается способность играть – быть спонтанным, доверять своим импульсам, творчески взаимодействовать с миром. Дональд Винникотт прямо утверждал: «Психотерапия происходит там, где перекрываются области игры пациента и терапевта. По сути, психотерапия – это когда два человека играют вместе».
Винникотт считал, что многие психические трудности связаны с тем, что в детстве у человека не было безопасного пространства для игры, и терапевт заново предоставляет такое пространство, где можно экспериментировать.
Другие направления пришли к схожим выводам. В гештальт-терапии большое значение придаётся спонтанному эксперименту. Фриц Перлз поощрял клиентов «пробовать новизну»: пропеть реплику вместо того чтобы сказать, преувеличить симптом до гротеска, обратиться к пустому стулу как к живому собеседнику и т.д.
В психодраме Якоба Морено игра – центральный инструмент: участники группы спонтанно разыгрывают сцены из своей жизни или воображения. В защищённом пространстве сцены взрослые берут на себя роли родителей, детей, начальников, внутреннего голоса. В группе психодрамы люди буквально учатся смело «играть» свою жизнь – и это поддерживает их в реальных ситуациях вне группы.
Ещё пример – семейная терапия Карла Уитакера: его подход часто описывают как «терапию абсурда». Уитакер впускал в работу элемент шутовства и парадокса, мог сыграть «сумасбродного дядюшку» или строгого родителя чтобы подключить семью к процессу игры. Когда терапевт и клиенты вовлекаются в спонтанный, эмоционально насыщенный игровой процесс, наступает подлинный сдвиг: семья начинает видеть себя со стороны, появляются новые способы взаимодействия.
Игра – не инфантилизм, а возвращение к подлинной спонтанности, к той точке, где мы ещё не стали частью бездушной системы. Это тренировка дивергентного мышления: в неструктурированном творческом процессе мы учимся видеть несколько возможностей там, где раньше был один шаблон. Исследования показывают, что у взрослых, позволяющих себе творческие игровые активности, выше когнитивная гибкость и способность нестандартно решать проблемы.
Наконец, игра восстанавливает социальные связи. Совместные весёлые дела сближают людей, помогают почувствовать себя «на одной волне». У взрослых, которые периодически играют вместе отмечаются более высокий уровень поддержки в отношениях и чувство принадлежности к сообществу. Игра способствует доверию: когда мы дурачимся с кем-то, мы как бы говорим друг другу «со мной безопасно быть уязвимым». Не случайно крепкие дружбы и союзы полны внутренних шуток, маленьких игр и «своего» юмора – психологи считают это одним из секретов долгих отношений.
Играть никогда не поздно. Мне нравится фраза, которую приписывают Бернарду Шоу: «мы не прекращаем играть, потому что стареем; мы стареем, потому что прекращаем играть».
Designed by Freepik
Подписывайтесь на наши каналы:
